Новости
19.07.2012

Екатерина Вильмонт: "Никогда не начинаю книгу в понедельник"

В журнале «ВОМС» («Всё о мире строительства» 4-5/2012) вышло большое интервью с Екатериной Николаевной Вильмонт. С разрешения редакции публикуем интервью полностью. 
 
Мне бы очень хотелось встретиться и поговорить с Екатериной Николаевной Вильмонт, известной российской писательницей, еще раз. Так много осталось за рамками беседы, о столь многом, кажется, еще нужно спросить эту умную, иронично-спокойную женщину, знающую цену многому и многим. Нет, она не собирается этим знанием ни разбрасываться, ни удивлять, ни завоевывать. Да, ее слова, мысли, переживания услышаны миллионами. Но «медные трубы» ей не интересны и утомительны. Она самодостаточна, аристократична и проста. И невозможно, положительно невозможно с ней наговориться!
 
Екатерина Николаевна, вам уже не раз задавали этот вопрос. И, тем не менее, читателям это всегда интересно: Вильмонт – псевдоним или фамилия?
 
- Это фамилия моего отца, в паспорте она даже представлена как Вильям-Вильмонт. Происхождение шотландское.
 
Значит, по отцовской линии ваши предки - шотландцы?
 
- По отцовской линии там чего только не было: немецкая, и английская, и шотландская, и польская кровь – такой насыщенный коктейль. Но я не спец по генеалогии: в те времена это было не слишком модно, а сейчас мне как-то лень этим интересоваться. 
 
Мамина родословная проще?
 
- А мама просто еврейка.
 
В вас смешалось много кровей. Вы чувствуете в себе эту разноголосицу? Она как-то определяет вашу жизнь?
 
- В известной мере, да. Очень крепко чувствую свою еврейскую половину. Но и русскую – тоже. Я же выросла здесь: русские корни, русская культура. А вот шотландского я в себе не чувствую ничего.
 
Но еврейство в себе ведь ощущали. Даже живя в России.
 
- Именно потому что «живя в России». Когда я училась в школе, в пятидесятые годы (впрочем, как и всегда), у нас было нехорошо - быть евреем. И даже будучи русской по паспорту, я все время ощущала какую-то общность с гонимыми. Нет, это не поза, это действительно так. Не знаю, почему. Может, фамилия, такая нерядовая, способствовала. Всегда, кстати, ее искажали: ударение ставили на первом слоге. Ну, а когда я в девяносто четвертом году впервые приехала в Израиль, вот там я и…
 
…Почувствовали себя среди своих?
 
- Просто почувствовала себя замечательно. Но и среди своих, да, потому что там полно моих друзей. Но главное, я ощутила родство с этой землей. Может, в прошлой жизни было во мне что-то средиземноморское. Это - мое.
 
«Будьте готовы к настоящему потрясению», - слышит персонаж вашей книги перед знакомством с Иерусалимом. А вы нечто подобное испытали, узнавая этот город?
 
- Конечно! До кома в горле. Я об этом написала в своей первой книге. Около Гроба Господня у меня, человека неверующего, возникло очень живое ощущение, что все – правда, что все так и было. Там действительно сумасшедшая энергетика. И ведь я не турист, не люблю достопримечательности, это не мое. И в Израиль я поехала не ради познания и поклонения, а для того, чтобы встретиться со своей подругой, с которой мы дружили с первого класса. Но вдруг в Иерусалиме почувствовала непередаваемое смятение души. И с тех пор езжу в Израиль почти каждый год, иногда два раза в год. Я очень люблю эту страну. 
 
Значит, Израиль стал потребностью?
 
- Да. Я как будто подзаряжаюсь там какой-то энергией. От солнца. У меня с годами появилась потребность в солнце, чего не было в молодости совершенно. Я была скорее прибалтийским ребенком: любила все серое, холодное. А сейчас тянет к солнышку.
 
Как же сейчас сблизились страны, народы, существования. Как все изменилось за двадцать с лишним лет! 
 
- Знаете, я иногда думаю, что одно из самых больших везений моей жизни в том, что я дожила до конца советской власти. Можно дышать, можно писать и говорить, что хочешь. Как бы нас ни уверяли сейчас, что нет свободы слова, это не так. И, в конце концов, все зависит от тебя самого: куда ты хочешь, туда и едешь, что хочешь, то и делаешь. В советское время все было расписано. Человек, оканчивая школу, знал в принципе всю свою жизнь наперед. Все был регламентировано, и деваться, в общем-то, было некуда. А сейчас у каждого есть выбор.
 
Да, в нашей стране сейчас есть настоящая свобода. Но идеального бытия на земле не бывает. Какие отрицательные черты вы видите в сегдяшнем времени?
 
- На мой взгляд, это тотальная власть денег и какая-то маниакальная приверженность глянцевым стандартам. Например, выдали «норму» женской красоты: девяносто-шестьдесят-девяносто. И девушки начинают «умирать», голодают, изводят себя. А кто задает эти стандарты?
 
Насколько я понимаю, для вас неприемлемо и отвратительно то же, что и в советское время: угнетение человеческой свободы, только под другими личинами?
 
- Конечно. Но есть и новые проблемы. Интернет, например. С одной стороны, очень полезная вещь, с другой – пространство, где беспрепятственно распространяется любая грязь, мерзость, любая клевета. Это какая-то всемирная помойка.
 
Но интернет – это общемировая проблема. А какие, по-вашему, минусы принесло новое время именно России?
 
- Понимаете, мы страна крайностей: всегда шарахаемся от одного рожна к другому. Сейчас все скопом кинулись в сторону вседозволенности, какого-то процветающего хамства. Было, конечно, хамство и раньше, но какое-то мелкое. А сейчас оно глобальное. 
 
Да, еще и матом приправлено…
 
- Гораздо опаснее мата на том же телевидении безграмотность, которая там процветает. Ударение правильно уже не могут поставить. Когда выходит гламурная девушка и говорит: «вклЮчите телевизор» - я зверею от этого. Это что такое?! И ведь все в записи, не прямой эфир. Ну, перезапишите одно слово, исправьте. И, наверное, так и сделали бы, будь там хоть один грамотный человек. Но его нет. Теперь все говорят вклЮчите. Ужас. 
 
Может, невежество и словесное недержание от одного дурного корня? Ведь не менее неприглядно, когда парни не стесняются материться при девушках, дети при взрослых…
 
- Это отвратительно. А «воспитатель» действительно общий - интернет. Он развращает.
 
Но ведь в девяностые годы интернета не было, а именно тогда в буйный рост пошло и невежество, и бесстыдство.
 
- А просто маятник качнулся в другую сторону. От запрета к разрешению. Это своеобразная историческая необходимость своего рода. 
 
Как маятник нашего разговора качнулся в сторону глобальных общественных проблем. Хотелось бы к вам вернуться. Екатерина Николаевна, в доме ваших родителей бывало много известных в литературе людей. Сыграло это какую-то роль в вашем становлении? 
 
- Наверное, сыграло. Но, понимаете, дело все же не в знаменитостях, а в атмосфере дома. Ее ребенок, прежде всего, впитывает. Не случайно я стала переводчиком, как и мои родители. Училась я этому дома, жила в словах, фразах, обсуждениях, в постоянных разговорах о переводе, о литературе. 
 
Значит, вы не получали в институте профессию переводчика?
 
- Нет. Правда, специальные курсы немецкого пришлось закончить. Просто для бумажки. А высшего образования у меня нет.
 
Вы были довольны своей профессией переводчика, которой занимались значительную часть жизни? 
 
- Да, я очень ее любила. 
 
Скажите, а мы, читая в переводах Гейне, Гете, Байрона, действительно читаем их, а не выдуманные переводчиками тексты?
 
- Можно сказать, что в какой-то степени это выдуманные тексты. То есть, не выдуманные, а, скажем так, адекватные. Они в принципе только и могут быть адекватными или нет. А вот калька неприемлема, она убивает художественность. Любую фразу необходимо приспосабливать к русскому языку, и желательно делать это изящно. Иной раз требуется очень далеко уйти от оригинала, чтобы приблизиться к тому, что и как хотел сказать автор. По-русски приходится иногда делать такие экивоки! А буквально переводить – нонсенс. Поэтому у переводчика должен быть особый, не музыкальный, а языковой слух. Он должен услышать автора и попытаться средствами русского языка воссоздать подлинное строение, ритм, звучание иноязычной фразы. 
 
Можно сказать, что писательство – это некий закономерный итог развития всей вашей жизни? Или это стечение обстоятельств?
 
- Это закономерный итог в силу стечения обстоятельств. Я никогда не мечтала быть писателем, у меня не было тяги к чистому листу. Я работала переводчиком, любила свою профессию и не видела для себя ничего другого. В начале же девяностых годов приятель мне сказал: тебе надо начать писать. Говорю ему: с чего это? Не умею, не училась. Отвечает: неважно, попробуй. Работы у меня тогда не было. А что, думаю, действительно, чем я рискую? Попробовала. И поняла, что ничем другим я больше в жизни заниматься не хочу. Поняла, что это мое. И вот с тех пор прошло уже семнадцать лет, как я этим живу.
 
Что вы испытывали, когда писали и написали первую книгу?
 
- Такую радость, такой восторг! Я вдруг поняла, что у меня получается. И стала испытывать просто сумасшедшее удовольствие от этого. Кроме того, я же в первом романе еще и сводила некоторые счеты с людьми, сделавшими мне больно. 
 
Значит «Маратом» по кому-то влепили?
 
- По Марату и влепила.
 
Сколько времени уходит на создание книги?
 
- Около полугода. Сейчас я медленнее пишу. Может, это потому, что вначале многое в книги привносила из своей жизни, а это значительно проще, чем придумывать. Быстрее всего, пожалуй, я написала свою мемуарно-кулинарную книжку, «Дети Галактики или чепуха на постном масле». За полтора месяца. Да, еще детские книги, правда, приходилось быстро писать: издательство железное условие поставило – книга в месяц. Так что выхода не было, приходилось работать в заданном ритме. Это ужасно. Ужасно. Я написала сорок детских детективов. Кажется, куда уж больше? А дети «достают», на сайт пишут каждый день: а почему вы не продолжаете? Уже просто хочется ругаться: сколько же можно - один и тот же вопрос задают тысячи раз! 
 
А уже написанные детские книги переиздаются?
 
- Конечно. И все новые и новые поколения их читают, передают младшим братьям и сестрам. И все хотят продолжения. А я не могу. Я просто больше не могу. Я ненавижу уже это все.
 
Вы говорите, раньше писать было проще, потому что первая книжка была о себе. А сколько книг из ваших книг именно о вас?
 
- В известной мере, в каждой книге есть что-то обо мне. Скажем, во второй книжке «Все мужики козлы» переводчица присутствует, в «Двух зайцах, трех соснах» - писательница. Но они ведь все равно не я. А так в каждой книге есть какие-то события моей жизни, если не прежней, то нынешней, мои ощущения. Какие-то свои обиды я там выплескиваю. Знаете ли, это хорошо помогает освобождаться от негативного балласта. 
 
«Я много чего пережила. Есть что переплавить в хороший текст»,- сказали вы в одном из своих интервью. А чего больше из своей жизни вы переплавили в свои книги - горестей или радостей?
 
- Я свои горести все-таки стараюсь держать при себе. А вот рассказать опосредованно о каких-то своих любовных переживаниях – это пожалуйста. Я же еще и оптимист по натуре. Меня часто спрашивают: а почему у вас всегда книги хорошо заканчиваются? Говорю: потому что чернухи и гадости хватает без меня. И, кроме того, я за чистоту жанра: нельзя делать плохие концы в таких романах, как мои.
 
Героине вашего первого романа в тяжелый период жизни помогает «халястра», тесная компания друзей. У вас есть такая халястра? 
 
- В период, когда у меня случились большие несчастья, была. Многие связи и сейчас сохранены. Я вообще превыше всего в жизни ценю дружбу. Больше, чем любовь. Помню, мама, человек очень властный, ревновала меня к моим друзьям и как-то пыталась помешать общаться с ними, но тут я встала насмерть.
 
Почему же мама вела себя так?
 
- Хотела безраздельно владеть мною. Я же поздний ребенок: в 38 лет она меня родила. А до того никакой надежды на это не было.
 
А в Берте Моисеевне из «Трех полуграций» есть ваша мама?
 
- Нет. Она другая. Она не такая, как моя мама, и совсем не та, что получилась в кино. Все в восторге от Татьяны Васильевой, а я нет. Хотя фильм мне нравится, я считаю его достаточно удачным.
 
А еще кто в фильме не похож на себя книжного?
 
- Ну, например, герой Ефремова. У меня в книге это отрицательный персонаж, антисемит, человек жалкий, потерянный, озлобившийся, не обладающий сумасшедшим ефремовским обаянием. А в фильме сделали этакого милягу.
 
И то, что он в конце ермолку надевает, это не эпизод книги?
 
- Да Боже упаси! Его в книге просто выгнали и все. Мама уезжает, Соня остается одна, и она счастлива, потому что свободна. Она наконец вздохнула полной грудью. Что там будет дальше, я не знаю. Мне часто спрашивали: почему я Соню не выдала замуж? Отвечаю, что тогда это уже был бы кремовый торт, а не роман. А вот герой Стоянова просто замечательно получился. Идеальное попадание в образ. Еще мне очень понравились все три женщины. Я вначале очень испугалась, когда узнала, что будет играть Алена Хмельницкая, потому что я не видела ее в роли Алисы. Но все получилось.
 
Мальчишку нашли необыкновенного!
 
- Мальчишка чудесный! Он тоже из реальности. Я ездила в Тунис и там, среди экскурсантов, был мальчик, тоже Ромка, такой красивый, очаровательный, всеми обожаемый. Так что придумать его было нетрудно.
 
У вас есть какие-то традиции, приметы, привычки, которых вы придерживаетесь в работе?
 
- Я всегда пишу с утра. Пока у меня еще свежая голова. И никогда не начинаю книгу в понедельник. И работаю на пишущей машинке.
 
Не на компьютере?
 
- Нет, он мне мешает, я с ним не дружу. А иногда пишу от руки. Попробовала года три назад, и чем дальше, тем больше мне это нравится. «Артистку, блин» от руки в Израиле дописывала. И «Танцы с варежкой» заканчивала в Греции тоже «вручную». Ну, и «Девочку с перчиками» - частично, когда в больнице лежала. 
 
А всю книгу от руки когда-нибудь напишите?
 
- Если пишущие машинки кончатся. Но мне нравится писать от руки. Потом, перепечатывая написанное, что-то правишь, и это лучшая редактура из всех, какие могут быть. Многое в этот момент слышишь и видишь по-другому. 
 
Вы, наверное, уже сотни читательских откликов слышали на свои книги. Каким был самый ценный для вас?
 
- Часто меня благодарят за то, что я помогла спастись от депрессии. А один раз на радио в прямом эфире позвонила женщина и говорит: хочу сказать «спасибо» вашей сегодняшней гостье. После смерти мужа мне не хотелось жить. Но мне попалась книга Екатерины Николаевны, я ее прочла и поняла, что жить все же стоит. И таких отзывов довольно много. Меня тоже заинтересовали некоторые отзывы. Ну, вот, например, одна женщина пишет: «Я такие книги для себя называю «банным халатом»: выйти стыдно, но в нем так уютно». - Ну, что же тут поделать? Почему-то человеку стыдно, почему только, я не знаю. Значит, в ее кругу, наверное, принято читать Харуки Мураками. Это уж точно не стыдно…
 
И еще. "Однозначно не советую читать мужчинам любого возраста и женщинам до 35 лет. Потеряете время. А для остальных - прекрасное чтение». 
 
- Не соглашусь, что пишу для женщин какого-то определенного возраста. Я знаю свою аудиторию, она от десяти до девяноста лет. Могу сказать, что многие дети через мои книги просто начали читать, заинтересовались этим занятием. Мне не раз говорили: не хотят дети читать и все, а взяли твою книгу и оторваться не могут. 
 
Получается, вы важное дело своими книгами делаете?
 
- Я считаю, писателю не нужно задумываться о своей миссии. Иначе просто перестаешь быть писателем. Мы это знаем еще по Льву Николаевичу. Но могу сказать, что если мои книги приучали детей к чтению, а женщин спасали от депрессии, это уже немало. А если кому-то стыдно, ну, ради Бога, мало ли у кого какие закидоны. Я, например, никогда не стыжусь того, что мне нравится. А у нас еще с советских времен идет некая боязнь жанра. Любить детективы?! Ах, это стыдно! 
 
А не от закрепощенности ли это неким мифом? Мы почему-то считаем себя очень умными.
 
- Вот-вот. И еще самыми духовными. Только так ли это на самом деле – большой вопрос. Ну, как бы там ни было, а я своего жанра не стыжусь. Пишу, как хочу, пишу то, что сама хотела бы читать в свое время. 
 
Вы бы рискнули бы булгаковскому Мастеру свои книги показать?
 
- Это очень надуманный вопрос. Для этого нужно было оказаться в психушке с Мастером, как Иван Бездомный. Понимаете, мои книги просты и открыты: хочешь - читай, не хочешь - не читай. Читателей у меня хватает, так что я за ними не бегаю.
 
Насколько я понимаю, вы для себя и главный критик, и главный судья?
 
- Нет, не могу так сказать. Каждый раз, когда заканчиваю книгу, я волнуюсь. Всегда очень боюсь, не будет ли скучно. Но пока вроде не скучаем: ни я, ни мой читатель. Ну, а мнения бывают самые разные. Вот однажды одна дама мне написала: раньше вы хорошо писали, теперь стали писать плохо. И что тут ответить? Наоборот, я стала писать лучше: опыт пришел, рука набилась. На мой взгляд, дилогия о варежке, кажется, вообще лучшее из того, что я написала. Может, некоторым читателям просто надоело, они устали от моих книг? Опять же, очень многие ищут в книге что-то созвучное себе, а если не находят, она им становится неинтересна. 
 
Вы начали писать в 49 лет. Можно сказать, что именно тогда началась ваша настоящая жизнь?
 
- Да. Начав писать, я поняла, что наконец живу своей жизнью.
 
Получается, до того жизнь была не ваша?
 
- Вроде как не моя. 
 
Но вам же нравилось заниматься переводами…
 
- Да, да. Но моим оказалось в итоге писать, а не переводить. Только раньше я этого не понимала, не знала. И потом, я ведь жила в литературной среде и видела, что происходит с людьми, которые в советское время писали что-то не совсем стандартное. Их творческий путь вряд ли можно было назвать удачным. Рассказывать надо было о стройках коммунизма, о чем-нибудь пафосном. На все остальное спрос был, мягко говоря, небольшой. А я пишу нечто совершенно безыдейное, как говорит моей героине ее мать в «Двух зайцах». Так что карьера советского писателя меня никак не привлекала. 
 
У меня такое ощущение, что карьера вас и сейчас не привлекает. 
 
- Мне она до лампочки. Меня часто, например, спрашивают, почему я не появляюсь на телевидении. Отвечаю: во-первых, я уже устарела для этого, во-вторых, мне это неинтересно. Я пробовала как-то ходить на ток-шоу. Кроме злобы, я там не ощущала ничего. Огромное количество странных, неадекватных людей дорываются до микрофона и начинают нести несусветную чушь. И зачем мне это? А кроме всего прочего, не люблю на себя смотреть по телевизору, я себе не нравлюсь. 
 
Пришвин в дневниках как-то написал, что писательство – это голгофа. А для вас?
 
- Это радость. Радость и счастье. Это главное, что есть в моей жизни.
 
Эта радость наверняка передается тем, кто читает.
 
- Однако по-разному читают и смотрят. Кто-то, например, утверждает, что мои книги - средоточие разврата, потому что там женщины вступают в отношения с мужчинами без брака и изменяют мужьям. И, как правило, подобные упреки пишут люди очень безграмотные. Это даже по их слогу видно.
 
Хотя книги, источающие гадость, безусловно, есть.
 
- Это сколько угодно. Помню, когда я прочла несколько страниц «Голубого сала», у меня было ощущение, что меня вымазали в грязи.
 
Но испытывать что-то подобное по отношению к вашим книгам, по-моему, это перебор.
 
- Наверное. Но вот находятся те, кто занимается морализаторством. Видно, считают, что могут кого-то чему-то научить.
 
Непонятно только чему. По-моему, вполне можно читать и перечитывать Достоевского и с удовольствием при этом смотреть сериалы «Интерны», например.
 
- Сериалы обожаю. Причем, длинные, например «Не родись красивой». Или вот четыре года смотрю «Обручальное кольцо». Злюсь, думаю: какая глупость, они все идиоты, как так можно! Но смотрю. И не стесняюсь этого.
 
Какая книга из всех, написанных вами, для вас главная? 
 
- Сложно ответить. Раньше любимой была «Курица в полете». Сейчас, пожалуй, дилогия о Варежке. Я ее писала на каком-то необычайном подъеме, на драйве. А вот насчет главной… Как-то я «эпохалками» не измеряю то, что делаю.
 
А какая у вас не ваша любимая книга?
 
- Хороших книг так много. Скажу так: она еще не издана. Русскоязычный израильский автор Алекс Тарн написал совершенно потрясающую, на мой взгляд, книгу, которую я пытаюсь сейчас издать. Называется «Облордоз». В названии зашифрованы два слова: «добро» и «зло». И в жизни нашей эти понятия тесно переплетены. Вся наша жизнь – облордоз.
 
Владимир Лихварь
 

Возврат к списку