Новости
06.11.2019

Екатерина Вильмонт: Мой первый роман — это была месть мужчине

Ekaterina_Vilmont.jpgОна легко изменила свою жизнь, в 49 лет сменив стезю переводчика на профессию автора романов и детских детективов, и так же легко рассталась с детективным жанром, целиком переключившись на легкие романы, которыми ныне зачитывается вся страна. В эксклюзивном интервью «Учительской газете» всенародно любимый писатель 73 летняя Екатерина Вильмонт рассказала о том, почему она не понимает новое поколение детей и подростков, почему оставила детские книги, а также поведала о Фаине Раневской и Марине Цветаевой, бывших знакомыми ее родителей.

— Екатерина Николаевна, в одном из интервью вы обмолвились, что перестали писать детские детективы, потому что не понимаете новое поколение. А где хронологические границы этого непонимания?

— Непонимание наступило с появлением виртуальной реальности: это категорически не мое. Я, как говорил Паниковский, «с раньшего времени». Когда-то одна девочка в ответ на мое высказывание написала: «Это вы зря, мы такие же, как обычные дети». Но это ей кажется, потому что они другие, я вижу.

— Но ведь когда мы начинали читать ваши детские детективы — конец девяностых — начало двухтысячных, — компьютеры уже входили в обиход?

— Еще не в такой степени. Если вы помните, то у меня в первой серии, про Дашу Лаврецкую, компьютеров фактически нет. Когда у одного мальчика, брата богатого издателя, появляется сотовый телефон — это такое событие! Помню, что в 2000 году я лежала в больнице три месяца, и мне подарили телефон для общения. Когда я вышла из больницы, я его передарила, потому что считала, что он мне не нужен: у меня есть городской, зачем? Но через три года уже купила его сознательно. Сейчас у современных детей айфоны, смартфоны, это дебилизирует, озлобляет. В соцсетях я не состою, но когда утром открываю свой смартфон, который мне подарили, — я, кстати, этого не хотела, но сейчас уже привыкла, — то прихожу в ужас. Я просматриваю новости, и меня колотит: какая злоба, какая зависть! На сайт мне пишут в основном очень доброжелательные люди, но раньше иногда проскальзывали и злобные высказывания, причем, что характерно, эти высказывания были исключительно безграмотными. А сейчас этого практически нет, все ушло в соцсети.

— Как воспитывали вас родители, прививали любовь к литературе? Возникало ли в связи с этим чувство сопротивления?

— Мне ничего не прививали специально, я просто жила в этой атмосфере: мой отец — известный переводчик и германист, друг и собеседник Бориса Пастернака, Николай Вильям-Вильмонт. А мои книги при советской власти не могли бы выходить вообще, потому что они считались бы безыдейными, и я никогда не думала о писательстве, моей профессией был перевод. Отец и мама не дожили до моей писательской стези, они даже не думали об этом, так понимали: о чем она будет писать — о стройках коммунизма? Но мое поколение стыдилось чего-то не знать: тогда было так — выходила книга, и ее читали всей страной. Сейчас за любое невежество никому не стыдно.

— А что вы любили читать?

— Из взрослых книг я безумно любила О. Генри. А из детских книг самой моей любимой была «Дорога уходит в даль» Александры Бруштейн. Очень любила Катаева — «Белеет парус одинокий», «Хуторок в степи», но не дальше, только эти две вещи. Когда я была маленькой, папа читал мне Гоголя, «Вечера на хуторе близ Диканьки», и этим воспитывал вкус: особенно я любила «Заколдованное место», «Майскую ночь, или Утопленницу», «Страшную месть».

— Вы очень круто изменили свою жизнь, в 49 лет оставив профессию переводчика и начав писать детективы. Видите ли в этом волю судьбы?

— Это скорее веление времени. Моя первая профессия умерла по ряду причин, образовалась вторая. Я поняла: с одной стороны, жаль, что так поздно, а с другой — большой жизненный опыт и много впечатлений, есть о чем писать. Сейчас я перечитываю свои детские детективы, которые теперь переиздаются в «АСТ», перепроверяю с точки зрения соответствия современным реалиям (например, другие деньги) и думаю: «Боже, сколько же у меня было тогда фантазии!»

— Почему, как вы говорите, умерла профессия переводчика?

— В Советском Союзе существовала уникальная, не имевшая аналогов в мире школа перевода. Как только хлынул поток книг, профессиональные переводчики — это была все-таки достаточно закрытая каста — просто не могли справиться со всем этим. И переводили все кому не лень: это был период какого-то кошмара, я брала переводную книгу и обмирала от ужаса, как это сделано. А поскольку на это место претендовали уже толпы людей, то снизилась и оплата. Касты уже не было: кто умер, кто ушел в другие сферы — в писательство, как я, или в преподавание.

— А стимулом к написанию детективов были скорее деньги или желание высказаться?

— Первый свой роман я написала из желания высказаться, а к детективам меня сподвигал материальный стимул. Другое дело, что я потом очень увлеклась, полюбила это занятие уже в процессе. Сначала я не знала, что смогу это делать, и когда мне предложили написать что-то на пробу, я написала двадцать страниц книги «Сыскное бюро «Квартет». Я принесла их, и мне предложили готовить по книге в месяц. Мне сказали: «Давайте будем заключать договор на двадцать книг». Я ответила, что на двадцать не смогу, меня это будет просто убивать. Согласилась на десять. И в результате написала сорок — по книге в месяц. Это была абсолютная каторга, к концу я уже это ненавидела. А первый мой роман они тогда отклонили. Он вышел в 1997 году, когда мое имя появилось на рынке с детскими книжками. Одновременно вышел мой второй роман «...Полоса везения, или Все мужики козлы». И они немедленно стали лидерами продаж.

— Банальный вопрос, но в чем был секрет успеха?

— В моем случае в том, что я легко и хорошо пишу. Кроме того, позитив, которого людям очень не хватает. Ну и потом позже выяснилось, что мои книги имеют психотерапевтический эффект. На каждой встрече я слышу: «Вы меня спасли от депрессии, вы мне помогли в трудный момент...» Однажды я была на радио в интерактивной передаче, позвонила какая-то женщина и сказала: «Передайте вашей гостье, что я обязана ей жизнью: у меня умер муж, я очень страдала, мне не хотелось жить. Но мне попалась книжка Екатерины Николаевны, и я поняла, что жить все-таки стоит». Таких случаев у меня было очень много. Мои читательницы даже придумали термин «вильмонтотерапия». Книги, которые я пишу, — это те, которые мне самой хотелось бы читать, но их просто не было. Так что считайте, что я основоположница этого жанра у нас — за границей он есть.

— Жанра детских детективов или женских романов?

— Детские детективы были, и немало. Что касается женского романа, то я не признаю этого термина. Женский роман — это априори низкий жанр, а мои книги к низкому чтиву причислить нельзя никак.

— А как бы вы назвали жанр, в котором вы работаете? «Беллетристика» — это правильное слово?

— Романы. Я всегда отвечаю, что я романистка. Может быть, легкие романы. Что касается беллетристики, то в каждое слово можно вложить второй смысл, порой даже обидный, но я не обижаюсь. Я знаю, что у меня есть свое место: мне в нем, бывает, отказывают, но оно у меня есть.

— Тот мир, который отказывает вам в месте писателя, — мир толстых журналов, «серьезной» литературы — нередко отличается снобизмом. Сталкиваетесь ли вы с этими проявлениями и, если да, как реагируете?

— Сталкиваюсь и никак не реагирую. Однажды, еще в самом начале своей писательской деятельности, я общалась с главой издательства «Олимп», который показал мне статью про какую-то французскую писательницу: «Вот, она пишет примерно то же, что и ты, и получила какую-то престижную премию, но ты никогда ее не получишь». «Я знаю», — рассмеялась я. Критика меня не замечает, потому что ругать меня, собственно, не за что, а хвалить меня западло. Когда я написала свой первый роман, мне говорили: «Покажите его тому-то и тому-то». Я показывала, мне говорили: «Это хорошо написано, но легкомысленно...» Они были еще советские, эти критики. Итог — мне абсолютно достаточно любви моих читателей. Читают меня самые разные люди — от алкоголички до епископа, в этом нет ни малейшего преувеличения. Когда я была в Нижнем Новгороде два года назад, ко мне пришел на встречу епископ.

— И алкоголичка тоже?

— Под алкоголичкой я не имею в виду конкретную женщину. Так вот, пришел пожилой мужчина, попросил подписать книги — одну его другу и одну ему. Я спросила, как его зовут. Он говорит: «Напишите епископу Филиппу. Я просто пришел в мирском, чтобы не смущать народ». Не знаю, не скомпрометирует ли это епископа — что он читает светскую, даже легкомысленную литературу? Но, думаю, ничего: он же не скрывался.

— Вы обсуждаете с кем-то уже написанные романы?

— Конечно. У меня есть ближайшая подруга, она же мой редактор. Редактор, который тебя переписывает, ничего не стоит, другое дело, что есть тексты, которые нельзя не переписывать, но это уже вопрос к издателям, зачем выпускать такие тексты. А она делает какие-то очень важные замечания. Я абсолютно ей доверяю. Редакторы меня фактически не правят: когда я писала детские детективы, диктат издательства заключался только в ужасных названиях — у Антона Иванова и Анны Устиновой были «Тайны...», а у меня были «Секреты...». Когда меня «передавали» из издательства «Олимп» в издательство «АСТ», им сказали, что редактор моим книгам не нужен, нужен только корректор.

— В доме ваших родителей было много известных людей, в том числе Фаина Раневская. Какие воспоминания остались у вас о Раневской?

— Мое мнение расходится с общепринятым, оно негативное. Она была исключительно бестактным и недобрым человеком. Когда я увидела ее, мне было 16 лет. Я была девчонкой и очень остро это воспринимала.

— Правда ли, что в вашего отца была влюблена Марина Цветаева?

— Правда. Когда она вернулась из эмиграции, ею занимался Пастернак, потом ему это надоело, и он «сбросил» ее папе. Она влюбилась в него, но папе она не нравилась: она рассказывала ему о тех вещах, о которых, как ему казалось, нельзя рассказывать, например, о связи с Сонечкой, но ему это было совсем противопоказано. Она была очень навязчива в своих чувствах. Помнится, мама рассказывала: я вышла во двор и увидела, что навстречу идет Марина Ивановна, да не просто идет, а летит. И когда она меня увидела, рассказывала мама, в ней словно выключили свет. Что она была бедна — это безусловно: мама рассказывала, что однажды она шла с ней по улице и увидела, что валяется луковица. Марина Ивановна подняла ее, потерла и спрятала. И, посмотрев на маму, сказала: «После жизни во Франции...» Мама ее очень жалела.

— А у вашего отца удачно сложилась литературная судьба?

— Достаточно удачно. Он написал книгу «Достоевский и Шиллер», за которую получил звание члена-корреспондента Академии языка и литературы Западной Германии. Он переводил замечательные вещи, написал прекрасную книгу о Пастернаке, но, к сожалению, не дожил до ее публикации, умер в 1986 году, а в 1989-м она вышла. А мама говорила: «Если бы не советская власть, я была бы замечательным бульварным писателем». Все детство и отрочество она рассказывала мне истории про меня взрослую, и, наверное, что-то в мои романы оттуда пришло.

— Вы упоминали в нескольких интервью, что не выходили замуж, вам легче описывать мужчин в своих книгах. Может ли творчество выполнять роль компенсации?

— Конечно. В моем случае еще сыграла роль месть, может быть, это нехорошо. Например, первый мой роман — это была месть мужчине, с которым у меня не сложились отношения. Если кто-то меня обижал, я об этом писала.

— То есть вы положительно оцениваете ситуацию, когда личная жизнь заменяется литературой?

— В моем случае не заменялась, она была достаточно бурной. Но когда я начала заниматься литературой, мне было 49 лет — я уже могла сойти с ярмарки невест, но зато в литературе я пошла на ярмарку. И была счастлива: поняла, что ничего другого не хочу, кроме как писать. Первая книга была автобиографичной, но это естественно, первые книги, как правило, о себе. Кроме того, меня абсолютно не тянуло замуж: еще лет в двадцать я получила прививку — пришла к подругам, которые уже вышли замуж и понарожали, и думала, что умру со скуки, — они говорили только о пеленках. И все они потом развелись.

— А мужчина, о котором вы написали, прочитал роман?

— Прочитал. Ничего не понял и расценил все в свою пользу. Но мне уже было все равно, я это написала и освободилась.

Источник «Учительская газета», номер от 5 ноября 2019 года.


Возврат к списку