Журнал

 
Читайте мое интервью в февральском номере журнала "Лилит".
Говорят, писатель всю жизнь пишет одну книгу – о себе. Героини романов Екатерины Вильмонт очень разные. Но своим безудержным оптимизмом, женст­венностью и обаянием они, безусловно, напо­минают автора. Поэтому вместе с Екатериной сегодня будут говорить ее героини…
 
Получаю удовольствие от самой жизни.
«Я родилась в семье известных литераторов. Имена Гете, Шиллера, Лессинга, Томаса Манна я слышала с пеленок» («Дети галактики»).
 
Мой отец, Николай Вильмонт, был не только переводчиком – он был писателем, крупнейшим литературо­ведом­германистом. Переводил стихи. А мама, Наталия Ман, перево­дила прозу с французского («Лекарь поневоле» Мольера), немецкогои английского (Джек Лондон, Арчи­бальд Кронин, Сомерсет Моэм).Половина романов Томаса Манна у нас опубликованы в переводе моей мамы. Нет, Манном она зани­малась не из­за своей фамилии. Я тоже 30 лет была переводчиком германоязычной литературы – ГДР, ФРГ, Австрии и Швейцарии.
 
«А я переводчица с немецкого, иногда еще даю уроки» («Полоса везения»).
 
Да, это мой собственный опыт. Язык я знала благодаря родителям.
 
Формально окончила какие-­то курсы немецкого, но все знания получила дома. Первый заказ на пе­ревод? Однажды мне дали попробо­вать, и все получилось. У меня к ли­тературным переводам были явные способности и склонности. Сначала, конечно, считали, что за меня все делает мама, а потом все поняли, что я работаю сама, и работаю дос­таточно хорошо.
 
Моя мама была очень властным человеком. А я– очень поздним ребенком,единственным, обожаемым. Мама меня баловала безмерно. Я должна была соответствовать всем их идеалам. Но я не соответствовала…
 
«Мама, мне пора, меня ждут». – «Иди, от тебя одни неприятности. Удивительная дочь». Мне хотелось сказать, что не я удивительная дочь, а она просто поразительная мать, но смолчала» («Два зайца, три сосны»).
 
Это не имеет отношения ко мне. У меня были прекрасные отношения с родителями, хотя не могу сказать, что не было проблем. Моя мама была очень властным человеком. А я – очень поздним ребенком, единствен­ным, обожаемым. Мама меня бало­вала безмерно. Ей было 38 лет, когда я родилась, папе – 45. Я должна была соответствовать всем их идеалам. Но я не соответствовала, поэтому, увы… Чем не соответствовала? Ну, во­первых, я была толстая. Папа и ма­ма тоже были толстыми, но маме хо­телось, чтобы я была просто безуко­ризненной. Хотя она сама, собствен­но, ничего для этого не делала. Тогда здоровому образу жизни придава­лось значительно меньше значения, чем сейчас, даже вообще никакого. Во­вторых, мама хотела, чтобы я вы­шла замуж, но почему­-то все канди­даты были недостаточно хороши. Еще мама хотела внуков, но все как­то не получалось и не получалось…
 
«Соньку нужно срочно выдать замуж! Хотя я это твержу уже более двадцати лет, но ничего не получается» («Три полуграции»).
 
Это немножко другое. Это вообще случается, а в еврейских семьях чаще других – обожающие и деспотичные мамы. Но при всем том моя мама бы­ла вполне демократичной. Когда я, например, сказала, что еду на Урал поварихой в геологическую партию, мама нисколько не возражала. Она считала это правильным для приоб­ретения жизненного опыта. И это правда, я очень многое оттуда при­везла. В общем, сказать, чтобы с ма­мой была проблема, нельзя. Или все­таки была, но не глобальная. Хотя, наверное, если сейчас это как­то под­спудно вылезает в романах…
 
«Боже мой, Элка, какая ты толстая!» …Чего угодно ожидала она от встречи с матерью после стольких лет, но такое!» («Курица в полете»).
 
Нет, все это я придумала, даже очень хорошо помню, как. Я сидела в Вене в драматическом театре. Я все понима­ла, но мне было дико скучно – очень тоскливый был спектакль. И я сидела и придумывала, как все сложится в моем романе «Курица в полете».
 
«…геолог уговорил меня поехать с ним на Урал поварихой в геологическую экспедицию. Я отважилась на эту авантюру, и не зря!» («Путешествие оптимистки»).
 
В жизни все было немного по­друго­му. Я гуляла с собакой, познакоми­лась с геологом на бульваре – у него тоже была собака, и он меня пригла­сил в экспедицию. Я поехала – по вре­мени это заняло три месяца. В экспе­диции было 15 человек. Я умела гото­вить, но там, конечно, растерялась. Потому что готовить, собственно, не из чего было… Мне было 27 лет, но у меня было какое­то запоздалое развитие. В экспедицию поехала как полная дура. Во­первых, с большой собакой (она была больна, и врач ска­зал, что ей будет очень полезно по­жить в лесу). Во­вторых, с пишущеймашинкой для переводов и со слова­рями. По утрам я, накормив команду, садилась за машинку на улице, под навесом, шофер мне делал в банке из­под селедки такой «дымарь» (там было очень много слепней, чтобы отпугивать их, какие­то головешки в банку клали, они тлели). Я сидела поддымовой завесой и переводила… Во­обще я всегда вспоминаю это с боль­шим удовольствием, с начальникомтой партии дружу по сей день.
 
К моему счастью, все 15 человек группы собирались далеко не всегда, поэтому кормить сразу столько наро­ду мне почти не приходилось. Ну, привыкла, научилась. Когда стара­ешься, все получится… Конечно, фи­зически было тяжело, и руки у меня тогда были жуткие – меню в основ­ном состояло из грибов и картошки. Представляете, все время чистить грибы и картошку? Страшное дело! Замечательная была эскапада!
 
Я не хотела выйти замуж, чтобы просто быть замужем. Это никогда!  Лично мне тезис «замуж не берут – значит, жизнь не удалась» всегда казался очень архаичным. А человека, за которого я могла бы выйти замуж, я встретила так поздно, что смешно было бы, да и невозможно.
 
«Когда мы на целый день остались вдвоем, он вдруг подошел ко мне сзади и крепко обнял» («Путешествие оптимистки»).
 
Конечно, романы у меня там были. Целых два!
 
«Ты окончила литературный институт? Но ты же собиралась в Архитектурный». – «Архитектурный я и окончила и работала в одной фирме…» («Два зайца, три сосны»)
 
Нет, после школы я нигде не училась и не работала, я всегда была вольным художником. Коллективы наводили на меня тоску. Поскольку в советское время нельзя было нигде не «чис­литься», я считалась литературным секретарем одного писателя, друга семьи, Геннадия Фиша. А как только я начала переводить, меня приняли – даже не помню толком, как это назы­валось, кажется, объединение литера­торов при издательстве «Художест­венная литература». Вот в нем я и состояла до того момента, пока меня не приняли в Союз писателей.
 
«Я рада, что не выйду замуж за Женю! Вообще не хочу ни за кого замуж! Будь я замужем, разве могла бы ввязаться в такую упоительную авантюру, как эта поездка?» («Гормон счастья»).
 
Я не хотела выйти замуж, чтобы про­сто быть замужем. Это никогда! Лич­но мне тезис «замуж не берут – зна­чит, жизнь не удалась» всегда казался очень архаичным. Я никогда не стре­милась выйти замуж ради статуса или «штампа». А человека, за которого я могла бы выйти замуж, я встретила так поздно, что смешно было бы, да и невозможно. Выходить замуж без любви, просто чтобы выйти замуж – для меня это всегда было абсурдом. Я никогда не понимала – зачем? И по­том, я всегда видела столько браков вокруг – во всех были какие­то отри­цательные моменты, ну, за редким исключением. Вот брак моих родите­лей был очень удачным. Хотя не без сложностей, но они прожили вместе пятьдесят лет, была даже золотая свадьба. Они очень подходили друг другу. А я не встретила такого подхо­дящего человека в подходящее время.
 
«Что вы такое говорите? У меня в жизни был только один мужчина – мой муж!»–«Господи, какой кошмар, до чего ж вы несчастная женщина, я даже не думала», – искренне вос­кликнула Евгения Вениаминовна» («Курица в полете»).
 
Да, романов было много. Но мне никогда не хотелось увенчать их совместным проживанием. Я вам скажу так: я почему­то всегда влюб­лялась в женатых мужчин. А уводить не умею начисто, категорически, душе моей это просто претит. Я ни­когда не жила вместе с кем­то – ну, не считая нескольких дней, может быть, недель. Сейчас я не могу пред­ставить, что буду делить с кем­то од­ну территорию постоянно – так при­выкла. В пресловутую теорию «стака­на воды перед смертью» я не верю. А вдруг пить не захочется? Или, пред­ставьте, прожили вы с кем­то без бе­зумной любви, всю жизнь страдали и терпели то, что вам не нравилось – подали ему воду и остались в одино­честве… А уж сейчас «расписывать­ся» молодым стоит, только если боль­шая любовь… Моя мама тоже очень не хотела официально выходить за­муж. Они прожили с папой 13 лет до моего рождения, и только когда я родилась, расписались. Мама не хотела регистрации, говорила – «рас­пишемся и сразу разбежимся», но они не разбежались.
 
«И кто сказал, что счастье – это обязательно мужик? – думала Соня. Нет, мое счастье в другом. Я еще нестарая, свободная, я езжу по миру, и никто мне не нужен, чтобы чувствовать себя абсолютно счастливой. Я вернусь домой, где никто не будет меня пилить и диктовать мне, как следует поступить в той или иной ситуации. Я нашла свое место в жизни, нашла себя, что называется. Да, это и есть мое призвание» («Три полуграции»).
 
Я никогда не жила вместе с кем-то – ну, не считая нескольких дней, может быть, недель. Сейчас я не могу представить, что буду делить с кем-то одну территорию постоянно – так привыкла. В пресловутую теорию «стакана воды перед смертью» я не верю.  А вдруг пить не захочется?
 
О чем я могу жалеть, если все замеча­тельно, если сложилось так, как оно сложилось. Вы берете у меня интер­вью, у меня безумные тиражи, отдача огромная. Я получаю удовольствие от своей работы … Во­первых, я полу­чаю невероятное удовольствие от самого процесса написания книг. И отдача тоже доставляет массу удо­вольствия. На встречах с читателями всегда подходят женщины и говорят, что я их излечила от депрессии. А вчера получила письмо от одной постоянной читательницы – она моими книжками стала лечить знако­мых. Говорит, всем помогает, даже мужчинам. Если они снисходят до чтения «женской прозы», то потом читают с удовольствием.
 
«В ней просыпалась такая радость жизни, какой она еще никогда не испытывала, и ей дела не было ни до кого. Она любила себя и впервые любила себя в этой жизни» («Курица в полете»).
 
Что приносит мне наибольшую ра­дость? Все! Я получаю удовольствие от самой жизни, от любого пустяка. От того, что мне жарко, а я выпила холодной воды – это для меня уже удовольствие и радость. С этим надо родиться, мне так кажется. Хотя, на­верное, можно и научиться.
 
«Я – несокрушимая оптимистка. И не то чтобы жизнь очень уж баловала меня, нет, хватало всякого, и страшного, и муторно­тяжелого – словом, все как у людей, но, видимо, оптимизм – это что­то биологическое! Как бы паршиво ни было, я всегда знаю – все будет хорошо, и, как ни странно, очень часто оказываюсь права» («Путешествие оптимистки»).
 
«Путешествие оптимистки» вообще на 70 процентов написано обо мне. Я недавно была в Воронеже и там вспомнила строки поэта Никитина, которые для меня как девиз – «Уж ты плачь иль не плачь – слез никто не видит. Загорюй­затоскуй – курица обидит». Это очень правильно.
 
Хотя я очень легко расстраиваюсь. Если кто­то заболел – и расстраива­юсь, и горюю, и убиваюсь, но из­за пу­стяков – никогда. Восемь лет назад я попала в больницу, пробыла там три месяца, была на грани жизни и смер­ти. Я же еще подбадривала врачей. Меня привозили на перевязку, я спра­шивала: ну как? А врачи люди очень осторожные и суеверные. Говорят – нормально. Я спрашиваю: вы мне ска­жите – не хуже? Они говорят – нет, не хуже! Я говорю: так это уже замеча­тельно! Они смотрели на меня как на идиотку. Но когда я выписывалась, они сказали: «Вы большой молодец. 50 процентов нашего успеха, а 50 про­центов – ваш оптимизм».
 
 «Что это? – ошалело спросила я. «Кот!» Это и в самом деле был кот! Огромныйкруглый котище, связанный из шерсти, рыжий, в коричневуюкрупную полоску» («Зюзюка, или Как важно быть рыжей»).
 
Как раз такого в моей коллекции ко­шек нет, я его просто видела. Такогоне хочу – он слишком большой. Вооб­ще я обожаю кошек. Но… живу на 12­м этаже, часто уезжаю. Для кошкитакая жизнь была бы мучением.А коллекция моя началась совершен­но случайно. Мне кто­то подарил ста­туэтку кошки. Потом случайно еще одну встретила и купила, еще одну кто­-то подарил – так и стала прирас­тать. Потом друзья мои очень обрадо­вались, стали дарить. У меня недавно был день рождения 24 апреля, так мне подарили целую кошарню.
 
«После обеда Нина рассказывала о своей жизни и о путешествиях. За последние три года где онатолько не побывала – и в Париже,и в Риме, и на Канарских островах, и в Египте, и в Израиле,и в Америке…» («Полоса везения»).
 
О чем я могу жалеть, если все замечательно, если сложилось так, как оно сложилось. Выберете у меня интервью, у меня безумные тиражи, отдача огромная. Я получаю удовольствие от своей работы … Во-первых, яполучаю невероятное удовольствие от самого процесса написания книг.
 
Да, я стараюсь как можно чаще куда­то сваливать. Всему остальному я предпочитаю Израиль. У меня там много друзей – езжу к ним, и страну очень люблю. Во­первых, там море – Средиземное, целебное, я обязатель­но купаюсь. Вообще всюду, где я по­бывала, мне хочется снова туда по­ехать. Только в Турции почему­то не слишком понравилось. В Тунисе я была три раза, на Канарах два раза, на Мальорке только раз. В прошлом го­ду я была на Корфу, массу удовольст­вия получила. В Америку ездила, к друзьям. В Германии была много раз. Вот в азиатских странах не бывала. Как­то меня экзотика не привлекает – побаиваюсь, не дай Бог, змея какая-­нибудь или еще что-­то.
 
«Я закончила еще один роман во много благодаря чудесной женщине, Тамаре Игнатьевне. Она приходила пока через день, и я могла совсем не заниматься домом» («Два зайца, три сосны»).
 
Это такая киношная ассоциация – пи­сатель не приспособлен к жизни. Я всегда вспоминаю, как показывали в старых фильмах: композитор ночью вскакивает с всклокоченной головой, в ночной рубашке, бежит к роялю, что­то играет – его посетила муза… На са­мом деле ни один композитор так не сочиняет. Писатель тоже. Меня иногда спрашивают – как писать без вдохно­вения? Я отвечаю: вдохновение при­ходит, когда уже сидишь и работаешь.
 
«Больше всего люблю такое свое состояние, когда кажется, что пишу не я, а только кончики пальцев, тогда все получается как нельзя лучше. А когда пишешь головой, все выходит натужно» («Два зайца, три сосны»).
 
Главное – сесть за книгу. Бывает, что тебя какая­то мысль осенит в другом месте, как в Венском театре, когда мне стало скучно, я стала думать о работе. А так, просто… Это поэты ждут вдохновения. А прозаик – он сидит и пишет. И так же в процессе написания. Я даже никогда не знаю, о чем буду писать. Вот я сяду, а что у меня будет на следующей странице – бог его знает, куда меня кривая выве­зет. Я никогда не делаю плана книги. У меня только одна книжка так напи­сана – даже не по плану, а просто я заранее знала, как пойдет сюжет и как все закончится – «Плевать на все с гигантской секвойи». Я сначала при­думала коллизию и ее придержива­лась. Но вообще мне интереснее пи­сать, когда я ничего не знаю, когда мне не надо куда­то рулить, а оно са­мо выходит… Когда я недавно была на встрече с читателями в Казани, мне сказали: «Вы любите свою Марго из «Крутой дамочки», а Алю – нет». Я сказала – Алю я любила, а потом она мне разонравилась, потому что она какая­то ханжа – не потому что я так захотела, это само вышло.
 
«Я работала как заведенная – у меня была хорошая полоса. Мне вообще весной и летом работается лучше. И я, как ни странно, люблю летом в Москве работать, особенно в выходные дни» («Два зайца, три осны»).
 
Это все про меня! Только что закон­чилась поездка по нескольким горо­дам – и в Воронеже были, и в Казани, и в Питере, и в Ельце – встречи с чи­тателями, выступления, интервью. Было и приятно, и интересно. Но я с нетерпением жду, когда можно будет сесть за работу, чтобы никто и ничто меня не отвлекало… Я действительно почему­то больше всего люблю пи­сать летом. Весной и летом. Так что сейчас – мое время.
 
Жизнь стала полегче, люди старались получше кормить своих детей. А сколько мы всегда готовили?! Сейчас столько приготовь – никто ничего не съест. Сейчас в гости приходишь, едят гораздо меньше. Признак того, что голод отсутствует. А в застой изо­бильные застолья – показатель благо­получия и достатка хозяев.
 
…Мы с моими подругами, когда предстоял чей­то день рождения, за неделю, а то и больше, садились, со­ставляли список – что из продуктов есть, что можно достать, кто что бу­дет готовить, как, что… У меня день рождения в апреле, так я с Нового года начинала думать: встретилась банка зеленого горошка, так я ее куп­лю, потому что надо будет сделать салат. Летом еще делали овощной. Кроме того, я диабетик, мне не так много чего можно. Пирогов уже не в полете». Причем смешное совпаде­ние, что героиня, Элла, становится телеведущей кулинарного шоу. Мне в прошлом году предложили вести ку­линарное шоу, но я отказалась. Это очень тяжело. Требует много времени и физических сил. Я один раз только готовила в эфире – в «Кулинарном поединке», и вот от этого получила истинное удовольствие. Терпеть не могу телевидения! Потому что обыч­но приглашают на ток­-шоу. Там си­дишь, тебе говорят – обязательно на­до как-­то высказаться по теме. Нахо­дишь какую­-то мысль. И за несколько минут до тебя эту мысль высказывает кто­то другой, и надо судорожно со­ображать, что бы еще сказать, а там не самая располагающая обстановка. В общем, это я не люблю… Мне вооб­ще случается попадать в ситуации, описанные в собственных книгах.
 
Что можно отнести к моим женским слабостям? Могу бесконечно болтать с подругами – обо всем. Легко трачу деньги – причем на все. На путешествия, на походы по магазинам, на уход за собой. На такси.
 
«Следить за чистотой и порядком в роскошной квартире, отделанной по последнему слову современной техникиидизайна,нетакужсложно. Приготовитьужин–вообщедляменя семечки» («Хочу бабу на роликах!»).
 
Я веду сугубо домашний образ жиз­ни, я вообще домоседка – если не считать путешествий и разъездов по работе. Вряд ли меня можно назвать хорошей хозяйкой. Я это не слишком люблю. Убирать, стирать… Вот готов­лю действительно хорошо.
 
«Она решила, что сегодня приготовит ему такой ужин, что он поймет, как она его любит» («Курица в полете»).
 
Сейчас я почти не готовлю – или крайне редко. Во­первых, сейчас мо­жно пойти и купить что­то готовое или просто заказать, все будет вкус­но. Ну, или можно приготовить ка­кое­то одно блюдо. Парадокс. Раньше все было иначе, но все ходили друг к другу в гости, обязательно накрывали огромные, изобильные столы, все безумными трудами давалось.
 
Это было естественно: после рево­люции, лишений войны, потом, когда пеку. Перестала делать вареники с вишней, которые раньше творила каждое лето. В прошлом друзья меня просто насиловали. Приезжали, при­возили вишню – вот, делай! Приходи­лось делать. Сейчас уже нет…
 
«Надо просто три дня поголодать. Возникнет волшебная легкость в организме – и блузка будет сидеть отлично» («Курица в полете»).
 
Ну, моя героиня, Элла, не садилась на диету, она немножко поголодала. Это возможно в экстремальной ситуации. Но это не для меня. Я никогда не голо­дала. Я вообще к этому очень спокой­но относилась. На всех всегда нахо­дятся любители. Это сейчас дети с раннего возраста зомбируются – 90–60–90, а иначе жить нельзя! Кста­ти, мама не настаивала, чтобы я поху­дела. Она просто считала – лучше бы я была не такая толстая. Но моя полно­та мне не мешала. Ни в чем и никогда.
 
«О чем ты пишешь в своих романах?» – «О любви, о чем же еще!» («Два зайца, три сосны»).
 
Конечно, о любви. Когда меня спра­шивают, какая из моих книг самая любимая, обычно отвечаю – «Курица Ульяна из «Хочу бабу на роликах!» едет со своим кавалером во Франк­фурт. Через пару лет после выхода романа я со своим кавалером тоже поехала во Франкфурт. Или Олеся из «Двух зайцев, трех сосен» утопила свой мобильник со всеми записанны­ми телефонами. А у меня через не­сколько недель после публикации мобильник украли – и все контакты тоже пропали… Еще из своих книг люблю «Два зайца, три сосны». Чест­но сказать, я все свои книги люблю. Не буду говорить, что все они мне как дети, но мне ни за одну не стыдно.
 
«Испортили, гады, мне несколько романов!.. Врут как сволочи, сулят невесть чего, пока ты не продала им права, а там вообще забывают о твоем существовании, ни разу даже не предупредили, что сериал будет называться иначе, что его будут показывать по телику» («Два зайца, три сосны»).
 
Я категорически против телеэкрани­зации моих романов. Уже был пе­чальный опыт. Два получились прос­то чудовищными, один – ничего себе, а еще два вполне приличные. Не знаю, с чем это связано – с бюджетом, режиссерами или актерами… Больше я с телевидением связываться не хочу. Правда, если придет ко мне прилич­ный режиссер и скажет – хочу экра­низировать ваш роман и буду биться за каждую сцену, может быть, я поду­маю. Но пока никто не приходил.
 
«Мне, когда я начинала, приходилось писать книгу в месяц. Иначе бы я не пробилась. Но это были не романы, а детские сказки. Сказок я больше не пишу, но они сослужили мне добрую службу» («Два зайца, три сосны»).
 
Я написала огромное количество дет­ских детективов. Они по­прежнему издаются небольшими теперь уже тиражами (впрочем, они всегда изда­вались небольшими тиражами, но детские книги – это другая история).
 
Конечно, интереснее писать взрос­лые романы. Вообще первое, что я на­писала, это было «Путешествие опти­мистки» в 1995 году. А потом, чтобы как­то выбиться на рынке, я стала писать детские детективы. Меня спро­воцировали на это. Но это была такая каторжная работа – книгу в месяц надо было сдавать, чтобы пробиться на рынок. А потом, уже когда я со взрослыми как­то раскрутилась, я это дело бросила окончательно. Кстати, этот опыт пошел мне на пользу. Что­бы довести до конца все сюжетные линии, развязать все узелки – для это­го нужна именно «детективная» прак­тика, которая у меня, слава Богу, была!
 
«Она, например, пишет, что в ресторане подали меню вин. Но ведь это называется карта вин?» («Три полуграции»).
 
У меня нет редактора! Раньше в реда­кторы шли несостоявшиеся писатели, сейчас – недоученные девочки. На­пример, у меня в книге было всем известное выражение «говна пирога». Редактор зачеркнул и написал сверху: «говна пирОга»? Потому что языка, выражения этого он не знает, зато вот знает, что есть такая лодка – пирога.
 
«Роскошная завязка для романа. Я имею в виду литературный жанр» («Два зайца, три сосны»).
 
Завязку можно взять откуда угодно. Сложнее с финалом. Да, у меня всегда счастливый финал. Это не требование издателей – мне, слава богу, никаких условий не ставят. Мне кажется, это традиция жанра. Потом, я пишу дос­таточно позитивные вещи. Если все поумирают – просто зачем? К тому же я просто не могу этого делать. Когда я писала «Зеленые холмы Калифор­нии», сначала хотела убить бабушку. Ну, для сюжета надо было, чтобы она умерла. Но я поняла, что не смогу ра­ботать. Рука не поднималась ее убить. И сейчас, в «Крутой дамочке», хотела прикончить Нуцико, но не смогла. Пришлось пожертвовать Матильдой Пундик – она не такая близкая… Обычно я пишу где­то по четыре страницы в день, когда начинаю – ме­дленнее, ближе к финалу – больше.
 
Я вообще люблю полу­чать удовольствие от жизни, я уже го­ворила. И, кроме того, сейчас имею воз­можность помочь многим людям вок­руг – помочь буквально деньгами. Это тоже доставляет мне удовольствие.
 
«В одном мне не откажешь – друзей я выбирать умею. Никто из них не остался равнодушным» («Путешествие оптимистки»).
 
Что приносит мне наибольшую радость? Все! Я получаю удовольствие от самой жизни, от любого пустяка. От того, что мне жарко, а я выпилахолодной воды – это для меня уже удовольствие и радость. С этим надо родиться, мне так кажется. Хотя, наверное, можно и научиться.
 
 Главное – сесть и сосредоточиться. Сюжеты я выдумываю, причем на ходу, а затем наполняю реальными событиями и людьми. Хороший спо­соб избавиться от обид – вывести неприятного человека в книге.
 
«Лялечка, черт бы ее взял, Верка с Римкой снюхалась, мстит, паскуда, Римма со свету сживает буквально, ну и Аля…» («Крутая дамочка»).
 
Лев Александрович – это абсолютно реальный человек. Ну что значит – столько лет! Старшее поколение вооб­ще как­то выносливее и талантливее в отношениях с женщинами. Подума­ешь, бабник! Лучше бабник, чем пра­вильный зануда… Тот человек, с кото­рым я могла бы связать свою жизнь? Он был усталый бабник. Как он себя вел вдали от меня – не знаю, он часто уезжал на полигон, а я никогда не за­думывалась на эту тему. На полигоне нет никакой опасности? Наоборот, там военный городок и масса одино­ких женщин – разведенных и вдов. Но я никогда не задумывалась на эту те­му. Ему было 57 лет, у него были взро­слые дети и внуки. Мы очень… пони­мали друг друга. Но он умер много лет назад… Нет, личная жизнь на этом не закончилась, романы у меня с тех пор бывали. Последний закончился пол­тора года назад. Мы сидели в рестора­не, обедали, и мне вдруг стало невы­носимо скучно. Я смотрела на своего спутника и думала – зачем? Так стран­но, пять лет не было скучно, и вдруг почему­то стало… Практически тогда же все закончилось. Чем меня можно покорить? Заинтересовать, наверное. Удивить. Главное, чтобы глаза у меня загорелись.
 
«Мы как ни в чем не бывало отправились в ювелирную лавчонку. Это был крохотный закуток, сплошь завешанный недорогими, но красивыми украшениями из серебра, меди и мельхиора» («Гормон счастья»).
 
Что можно отнести к моим женским слабостям? Могу бесконечно болтать с подругами – обо всем. Легко трачу деньги – причем на все. На путешест­вия, на походы по магазинам, на уход за собой. Люблю хорошие духи и кре­мы. Еще мне нравятся красивые сум­ки. Нет, «Биркин» у меня нет – я рав­нодушна к брендам. Вещь должна понравиться мне сама по себе, а не этикеткой. На такси. Скажем, сегодня на интервью меня привезла машина из издательства, а по своим личным делам я езжу на такси – водить маши­ну самой мне никогда не хотелось.
 
«Я должна была экономить каждый пфенниг, что было мне глубоко чуждо» («Полоса везения»).
 
Сказать, чтобы я разумно и расчетли­во распоряжалась деньгами, нельзя. Но и нельзя сказать, что я безумная транжирка. В силу возраста у меня уже не те потребности.
 
«И что, вы вообще всех мужчин идиотами считаете? – поинтересовался он, весело глядя на меня. «Не всех, но многих» («Полоса везения»).
 
Что я могу пожелать читательницам вашего журнала? Оптимизма. Успеха. Независимости. Любовь – это прекра­сно, но нельзя полностью растворять­ся в другом человеке, погружаться в него до такой степени, чтобы забыть о себе. Разрыв болезнен сам по себе, а если женщина, да еще с ребенком, ос­тается без материальной поддержки – это ужасно. Конечно, в наше время никто не умирает от голода, но часто женщина остается в ужасных услови­ях. Чтобы этого не произошло, обяза­тельно нужно быть независимой, хотя бы материально. Необходимо осозна­вать, что если твой мужчина уйдет – ты поплачешь, тебя это ранит, но жизнь не кончится. Это не феминизм, это время такое. У современных муж­чин исчезло представление об обязан­ностях. Из любой трудной ситуации женщина найдет выход. А мужчина, если что-­то не ладится, заляжет на ди­ван и впадет в депрессию!

Возврат к списку